ПРИСУТСТВИЕ ФУРМАНА

Книга о ребенке - послание для ребенка
Ольга Чапнина

Александр Фурман. Книга Фурмана. История одного присутствия. - М.: Linka-press, 1998, 256 с.

ФУРМАН пишет с устойчивой сквозной авторской позиции. Язык его чист и функционален - он с абсолютной достоверностью воссоздает язык детского общения, тягучий канцеляризм педагогической речи. У Фурмана мало пейзажей, однако времена года, климат, воздух, время суток - все это передано целиком через детское восприятие с узнаваемой для каждого остротой. Снегу, земле, песку, мусору, деревьям и асфальту возвращено первичное, притертое к ребенку значение. Гербарий? Набоков? Да, Фурман не хронограф, а топограф. Время - как время развития героя, его взросления - совершенно условно и не ощущается. Оно никуда не движется. Фурман застраивает бесконечно расширяющийся ландшафт. Точнее говоря, он, как Гулливер, наклоняется с лупой над однородной тканью лилипутского мира, и в фокусе линзы с удивляющей свежестью обнаруживается богатый рельеф - люди, дома, слова, жесты.

С одной стороны, надо благодарить "Обруч", поскольку в ином виде книжка не вышла бы вообще, - Фурман не собирался издавать рассказы, если бы не предложение журнала. С другой стороны, педагогическая "упаковка" вводит в заблуждение читателя, которому Фурман неизвестен.

В действительности Фурман является весьма известным и хорошо пристоявшимся растением московского интеллектуального дендрария. Он вышел из юношеского литературного кружка конца 70-х, который дал немало известных "писателей" (Валентин Юмашев с мировым бестселлером "Записки президента", Андрей Максимов - драматург, но более известный ныне как тележурналист, а также журналисты Борис Минаев, Илья Смирнов, Александр Морозов). Первые рассказы Фурман начал писать в начале 80-х гг. Массив "романа в рассказах" наращивался медленно, к концу 90-х он перевалил за 300 страниц. Половина написанного вошла в книгу.

Фурман подвергался гонениям, когда его первые рассказы стали распространяться среди друзей, - дамская часть читателей кривила губу, обвиняя его в натурализме. Галковский в середине 80-х называл его не иначе, как "Горячий Хвостик". Неприятность еще и в том, что рассказы Фурмана - это рассказы о маленьком еврее. Даже ценители его творчества еще в 80-е годы убеждали его заменить фамилию главного героя. Интересно, что "либеральная революция" ничего не изменила в этом вопросе. Сегодняшние издатели тоже робко предлагали пойти на эту вивисекцию. Трудно сказать, заметит ли мировое еврейство литературный подвиг Фурмана, однако бесспорно, что рассказы Фурмана - видимо, единственное произведение, с документальностью дневника Анны Франк воссоздающее детство еврея в самую вегетарианскую эпоху русской истории. Феномен "советского еврейства" следует изучать именно по этой книге.

Проза Фурмана воспринимается читателями как классическая. "Детство Темы", - как пошутил один из едких читателей московского круга. Сам Фурман называет это "новым сентиментализмом" или даже "новым реализмом". Хотя последнее неоправданно приближает его к Владимиру Сорокину. Совсем не искушенные читатели говорят: "слава богу, это не постмодернизм". Но тут кроется ошибка восприятия.

Проза Фурмана лишь притворяется классической, она пародирует умеренный, ровный классический язык, но в действительности она является "неоклассическим" муляжом. Почему? Во-первых, потому, что Фурман притворяется литератором. На самом деле его задачи сугубо философские. Иначе говоря, его персонаж сконструирован с какими-то внелитературными целями, и это чувствуется. "Маленький Фурман" - это прямой психологический удар поверх литературы. В-третьих - и это ощущается каждым читателем, - между маленьким Фурманом и автором существует какой-то злодейский зазор, глумливая дистанция. Именно этот зазор и отличает постмодернистскую прозу от всего остального.

Посередине взрослой жизни Фурмана у него родился сын. Рождение сына изменило писательскую позицию Фурмана. С большим риском для светлого будущего он дал сыну имя Иосиф, и "книга Фурмана", доселе обращенная к себе самому, приобрела, наконец, смысл "послания в будущее". Авторская позиция определилась - под видом "прозы" он стал писать письма сыну. Это письма "прикровенные", поскольку юный Иосиф - уже сегодня читающий эти рассказы - только с годами сможет оценить то, что сегодня поражает любого взрослого читателя Фурмана: узорчатую, детализированную психологию детства. "Неужели вы все это помните в таких подробностях!" - восклицает простодушный читатель. Но Фурман кладет многотонную скрижаль своей книги в основание своего ветхозаветного клана в расчете на то, что взрослый Иосиф воскликнет: "Папа был гораздо глубже, чем казался!" Развивая свою психологию детства, Фурман как бы обустраивает свое будущее, формирует позицию сына. В этом смысле проект Фурмана можно рассматривать как "педагогический". Но как бы "сверхпедагогический", как проект Моисея, Фурман закладывает капсулу для будущих поколений, внутри которой не заповеди, а "рекомендованные гештальты". Мораль трещит, заповеди нарушаются, религиозной этики больше нет, но на ее место Фурман вдвигает "кодекс психической культуры", который и должен быть сообщен в этой капсуле следующим поколениям маленьких и взрослых евреев. В чем стержень этого кодекса? Ответ: победить своих демонов, избегать "схваченности", одержимости, не выходить за пределы себя. Послание заключено в том, что жизнь является бесконечным искушением выйти за собственные пределы и перестать быть собой. Но речь идет не о какой-то "самости", которая является ценностью, а лишь о том, что надо избегать идеологий, не покидать приватного, частного теплого бытия. Большинство рассказов основано на этой матрице: маленький Фурман искушаем "демонами одержимости" и либо побеждает их изнутри, своим усилием, либо мир семьи возвращает его к себе. Эта чудесная философия подводит нас к тому, что перед нами не "роман еврейского воспитания", а скорее "индейского воспитания", поскольку маленький Фурман проходит уроки жизни, как Карлито у Дона Хуана. Так подтверждается известная советская констатация, что индеец и еврей - это одна национальность.

Будет ли продолжение? Будет ли самое интересное? Узнаем ли мы, как на архетипические травмы детства нарастали годовые кольца? Проект Фурмана известен - по слухам, он дошел уже до описания юности, т.е. он пишет свое юношеское приватное бытие среди дружков-ровесников, среди которых художник Костя Звездочетов, деятель подпольного рока Илья Смирнов, а чуть позже подростковый журналистский клуб при "Комсомолке" и многие-многие другие. Благо, что Фурман за долгие годы своего приватного бытия был литредактором многих начинаний и проектов. "Присутствие" Фурмана мелким, незаметным стежком прошло по большому и густо населенному ландшафту.

(С) "Ex Libris НГ" (ELНГ), электронная версия приложения к "НГ" (ЭВELНГ). Номер 025 (46) от 02 июля 1998 г., четверг. Полоса 2. Перепечатка за рубежом допускается по соглашению с редакцией. Ссылка на "ELНГ" и ЭВELНГ обязательна. Справки по адресу evng@ng.ru
К содержанию этого номера.